Правильно ли я понимаю, что девочки просто написали для себя роли, которые сами хотели сыграть? То есть сломали вот это проклятие актерской судьбы, когда ты полжизни сидишь на берегу и ждешь, когда позвонит Феллини.

В России это помножено на то, что тебе в лучшем случае позвонит Жора Крыжовников. Хотя нет, Жора не позвонит, он снимает свою жену замечательную. Помните, такой был фильм польский «Поезд в Голливуд»? Про девушку, которая считает, что она похожа на Мэрилин Монро. Работает в вагоне-ресторане, пиво разносит и ждет звонка из Голливуда. И это очень похоже на ощущение русской актерской судьбы. Девочкам немножко надоело ждать, они решили попробовать что-то свое. Я, кажется, испортил им всю малину, они не таких ролей хотели, которые в итоге получились.

А каких хотели?

Я не знаю, чего они на самом деле хотели, это очень быстро перебилось тем, что мы сидели все время за столом, они обе ужасно интересные, и я довольно быстро их заболтал, сказал: надо написать вас такими, какие вы есть, потому что вы так классно разговариваете, вы так смешно сплетничаете, вы так злитесь друг на дружку, и нужно все это записать. А актеры, конечно, всегда хотят что-то сложное. Я знаю, что Даша (Дарья Чаруша, исполнительница одной из главных ролей. — Прим. ред.) страшно любит свою роль, но я не уверен, что она именно об этом мечтала. Но и я не о таком фильме мечтал, пока не начал за ними записывать.

Все равно это их бенефис. При всей фактурности артиста Молочникова понятно, что героини вертят им как хотят. И видимо, режиссер тоже оказался в похожей роли.

У Саши была трагическая ситуация, надо отдать должное его отваге. Он хороший актер, отличный режиссер театральный в свои двадцать три, я это говорю не потому, что с ним дружить хочу, не хочу я с ним дружить, он меня раздражает своей молодостью, талантом и всем остальным. И мы ему сказали: тебе нужно будут играть стенку. Об которую девочки играют в сквош между собой. Поразительно, что он не встал и не ушел после этого. У нас был выдающийся второй режиссер, тоже Света, и она так распланировала все, чтоб все успеть снять за такой короткий срок: первые два дня Саша должен был просто ходить по дому, все время переодевая трусы, и открывать двери, закрывать окна, нажимать на кнопки какие-то. Он занимался этим два дня и абсолютно осатанел, потому что ничего от него больше не требовалось, он пожалел, что с нами связался. И потом, когда мы снимали важную сцену, где он дает Даше по морде, у них так получилось, что она улетела. Я прибежал, говорю, ребята, то, что вы сейчас сделали, это так круто, Саша повернулся ко мне и сквозь зубы сказал: ну конечно, пооткрываешь у вас тут двери неделю, накопится. А так, конечно, это Дашин бенефис абсолютно. Она девяносто процентов времени в кадре и девяносто процентов времени безостановочно трындит.

Если бы я писал сейчас колонку в журнале «Афиша», я бы приплел мысль, что все главное кино в этом году — про высвободившуюся женскую сексуальность, которая при известных обстоятельствах способна разрушить все вокруг себя. В том числе себя самое. «Измены», «Озабоченные», Лядова в «Левиафане», Устинова у вас — это все об одном и том же.

Этому есть объяснение: когда зажали все остальное, остается только … Одна из причин, по которым у меня ничего не получилось на телике, — все, что я пытался там делать в последние 3–4 года, было в той или иной степени метафорически, хоть как-то, но политизировано. У нас была история про мутантов, про вампиров, все это имело такой странный политический подтекст. И ничего из этого не полетело. И в итоге в разгар самых страшных событий вокруг оказалось, что я сижу и пишу про Сашу, Машу и Илью. Которые отсюда сбежали, слушают только французское радио и Би-би-си, и ничего им не надо вообще.

Про вас все пишут, что вы решили подстраховаться и сами на себя написали ругательную рецензию. При этом понятно, что тех самых ругательных рецензий, от которых вы подстраховываетесь, — их, в общем, не будет. Если забить в «Гугл» «Холодный фронт», вылезет две с половиной рецензии и двадцать пять подборок светской хроники с премьеры.

Мне кажется, какое-то количество текстов все же выйдет. Нехорошо так говорить, но у меня есть скучное ощущение, как это будет, — все такое доброжелательное, немножко снисходительное, но ровненькое. Мне до сих пор кажется, что я понимаю, как люди пишут рецензии. И мне смешно слышать разговоры про страх и прочее. Страх был раньше. Было чудовищно страшно в первый день съемок, был животный страх, когда из-за несчастного случая мы встали на два дня, у нас осветитель выпал из окна со второго этажа. И было страшно, когда пришел материал. Потому что голый материал, вынутый из камеры, — это говно, ты не знаешь, как его собрать. Было страшно показать монтаж, например, Боре Хлебникову, который был нашей первой фокус-группой. А сейчас не страшно. Просто пятьдесят человек в зале меня обрадуют больше, чем двое. Хотя этих двоих, наверное, надо будет больше любить.

Это же довольно печальная ситуация, когда ни на какой осмысленный фидбэк вам рассчитывать не приходится. Что напишут — понятно заранее. Старший, уважаемый вами коллега не позвонит и ничего вам не посоветует.

Ну вот старший коллега Боря Хлебников, посмотрев первый монтаж, рассказал мне, в чем моя ошибка, я сел и за четыре дня фильм пересобрал. Я теперь буду все время так делать, если мы еще снимем что-нибудь после, просто Хлебникова надо за уши тащить, чтобы смотрел. А какие еще старшие товарищи? Я не знаю.

Скажем, если бы вы сняли первый фильм лет восемь назад, то вы воспринимались бы как часть некоторой «новой волны».

Новой русской волны, состоящей из двух грузин и Бори Хлебникова.

А сейчас непонятно, частью какого сообщества вы становитесь. Вряд ли вы стремитесь к тому, чтобы обниматься в вестибюле сочинской гостиницы с Хотиненко или Шахназаровым. Но с другой стороны, должна же быть какая-то среда.

Мне кажется, сейчас что-то появится. Есть разбежкинские ученики — великая сила, и еще великая сила — пересекающиеся с ними выкормыши Костомарова — Расторгуева. У них из абсолютно служебных людей, которые бегали за камерой, получаются мальчики-девочки, которые делают документальное кино, не важно — хорошее, плохое, но оттуда энергия бьет. Есть рекламные режиссеры, которые приходят в кино, это всегда считались неким проклятием. Все говорят: ну вот, Ридли Скотт из рекламы пришел. Проблема в том, что все эти рекламщики 1980-х годов — они из художественных школ, они учились на Сикстинской капелле, и, приходя сначала в рекламу, а потом в кино, они эту Сикстинскую капеллу или малых голландцев воссоздавали на экране, поэтому получалась такая удивительная история. А рекламщики следующего поколения воссоздавали уже Ридли Скотта, и эта вторичность очень чувствуется. Я к чему это все говорю — следующее поколение рекламщиков, которым сейчас по 25–27, они с такими идеями приходят, у них такой замах! Они ездят на фестивали, они видят, как их иностранные коллеги, там Дени Вильнев — он вчера снимал рекламу пива, сегодня сделал короткий метр, а завтра «Блейд Раннера» снимает нового. Они это видят, их берут завидки, и они приходят с такими историями, с какими не приходили клипмейкеры первой волны. И может быть, вот тут что-то случится, тем более, не хочу делать ужасных прогнозов, — но как рухнет сейчас рекламный рынок, как будет им всем нечего делать! Я совершенно не удивлюсь, если с двух сторон — из этого водоворотика имени Разбежкиной и Костомарова с Расторгуевым, с одной стороны, и из каких-то ребят, которых я сейчас наблюдаю в рекламном мире, — что-то из них получится. И я скорее, конечно, ко вторым прицеплюсь, с рекламщиками мне проще договориться, потому что бесстрашные ребята, которые реалити занимаются, они реальность любят, а мы ее ненавидим.

Источник: http://daily.afisha.ru


Google Bookmarks Digg Reddit del.icio.us Ma.gnolia Technorati Slashdot Yahoo My Web News2.ru БобрДобр.ru RUmarkz Ваау! Memori.ru rucity.com МоёМесто.ru Mister Wong

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.